При мысли о том, что там никого нет, сердце у меня упало, а голодный желудок болезненно заныл; я еще раз пристально посмотрел на монастырь, и тут вдруг, к моей величайшей радости, из его трубы выплыл голубой завиток дыма. Храм, видимо, помещался в самом центре монастыря; вблизи же от нас я увидел небольшую дверь — из трубы над ней и поднимался дымок. Я постучал и крикнул:

— Откройте, откройте, святые ламы. Окажите гостеприимство странникам.

Изнутри послышалось шарканье ног, заскрипели петли, и дверь отворилась; наружу выглянул дряхлый старик в рваной желтой рясе.

— Кто вы такие? Кто? — вопрошал он, щуря глаза под роговыми очками. — Почему тревожите наше уединение, уединение святых лам из Горного монастыря?

— О святой человек, мы странники, которые пресытились уединением, — отвечал я ему на местном наречии, хорошо мне знакомом, — голодные странники, взывающие к вашему гостеприимству; канон запрещает вам отказывать в подобной просьбе.

Он долго таращил на нас глаза из-под роговых очков, не в силах понять по нашим лицам, кто мы, затем перевел взгляд на наши одежды, такие же драные и почти такого же покроя, как и его собственные. То были типичные одежды тибетских монахов, включая стеганые юбки и накидки, похожие на арабские бурнусы. Нам пришлось их надеть за отсутствием каких-либо других. К тому же они защищали нас от сурового климата и ограждали бы от праздного любопытства, окажись рядом хоть кто-нибудь, кто мог бы его проявить.

— Вы ламы? — с сомнением спросил он. — Если да, то из какого монастыря?

— Да, ламы, — ответил я, — из монастыря, называемого Миром, где приходится соблюдать долгие посты.